Неточные совпадения
Впрочем, ради дочери прощалось многое отцу, и мир у них держался до тех пор, покуда не приехали гостить к генералу родственницы,
графиня Болдырева и княжна Юзякина: одна — вдова, другая —
старая девка, обе фрейлины прежних времен, обе болтуньи, обе сплетницы, не весьма обворожительные любезностью своей, но, однако же, имевшие значительные связи в Петербурге, и перед которыми генерал немножко даже подличал.
Захар принес
старую скатерть, постлал на половине стола, подле Обломова, потом осторожно, прикусив язык, принес прибор с
графином водки, положил хлеб и ушел.
— Как
постарел? Il fait des passions. [Он имеет успех.] Я думаю,
графиня Лидия Ивановна ревнует его теперь к жене.
Старый дворецкий, ехавший с
графиней, явился в вагон доложить, что всё готово, и
графиня поднялась, чтоб итти.
Разговор не умолкал ни на минуту, так что
старой княгине, всегда имевшей про запас, на случай неимения темы, два тяжелые орудия: классическое и реальное образование и общую воинскую повинность, не пришлось выдвигать их, а
графине Нордстон не пришлось подразнить Левина.
Самгин снял шляпу, поправил очки, оглянулся: у окна, раскаленного солнцем, — широкий кожаный диван, пред ним, на полу, —
старая, истоптанная шкура белого медведя, в углу — шкаф для платья с зеркалом во всю величину двери; у стены — два кожаных кресла и маленький, круглый стол, а на нем
графин воды, стакан.
Когда
графиня вернулась, они разговаривали как не только
старые, но исключительные друзья, одни понимавшие друг друга среди толпы, не понимавшей их.
Наших беллетристов мы успели поглотить если не всех, то многих, включая и
старых повествователей и самых тогда новых, от Нарежного и Полевого до Соллогуба, Гребенки, Буткова, Зинаиды Р-вой, Юрьевой (мать А.Ф.Кони), Вонлярлярского, Вельтмана,
графини Ростопчиной, Авдеева — тогда «путейского» офицера на службе в Нижнем.
Он отворил, или, правильнее, вскрыл шкаф, вынул одну дверцу совсем и приставил ее к стенке, потому что шкаф с давних пор не имел ни петель, ни замка, — достал оттуда
старые сапоги, полголовы сахару, бутылку с нюхательным табаком,
графин с водкой и корку черного хлеба, потом изломанную кофейную мельницу, далее бритвенницу с куском мыла и с щеточкой в помадной банке,
старые подтяжки, оселок для перочинного ножа и еще несколько подобной дряни.
Степан же Васильев, с которым с одним среди графских слуг имела разговор молодая
графиня, из уважения к последней — он называл ее не иначе, как «небесным ангелом» не решался при ней произнести имя этой негодницы и, кроме того, считал, что с женитьбою граф покончил с «цыганкой», чему
старый слуга очень радовался.
Но когда
графиня ближе ознакомилась с моими нравственными качествами, то мне стали давать две тарелки с лучшими кусками, а
старого графа перевели на уху из окуней.
Свитка отсоветовал Хвалынцеву тотчас же перебираться на
старую квартиру. Он ему прямо, «как старший», указывал оставаться у
графини Маржецкой до того времени, пока не будет приискан надежный поручитель, так как, в противном случае, полиция могла бы придраться к экс-студенту и выслать его на родину в течение двух суток. В сущности же, Свитка делал это для того, чтобы вновь завербованный адепт еще более укрепился в своем решении, а кто же лучше
графини мог поспособствовать этому?
Перед благословенным образом покойной жены его тихо мерцала там лампадка, которую никогда не забывала зажечь на ночь
старая Максимовна, и свет этой лампадки слабо озарял предпостельный столик со свечой и
графином воды, кисейную занавеску, несколько книг на окошке, девическую кровать, застланную чистым, свежим бельем и тщательно, как всегда, приготовленную на ночь.
Графиня Екатерина Васильевна Скавронская — молодая вдова, одна из красивейших женщин Петербурга того времени, была, как мы уже сказали,
старой знакомой графа Джулио Литта.
Графиня Екатерина Васильевна добросовестно исполняла свои обязанности друга и принимала горячее участие в делах ордена, представителем которого явился в Петербург ее
старый знакомец.
Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все
старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему.
Как и все
старые люди вообще,
графиня страдала бессонницею.
В спальню вбежали три
старые горничные, и
графиня, чуть живая, вошла и опустилась в вольтеровы кресла.
Княгиня перевела это по-французски своей
старой приятельнице,
графине Шуазёль, сидевшей подле грузинского князя.
Ратмиров приблизился к Литвинову и, поменявшись с ним обычными приветствиями, не сопровожденными, однако, обычною игривостью, представил его двум-трем дамам:
старой развалине, царице ос,
графине Лизе…
Болезнь
графини Олизар, приковавшая ее к постели, заставила сообразительного графа переменить диверсию и записаться страстным поклонником княжны Александры Яковлевны Баратовой. Он давно наметил эту жертву, указанную ему его сообщниками, но зоркий глаз
старой ревнивицы держал его в почтительном отдалении от княжны.
В кратких, даже мгновенных встречах с
старыми знакомыми, успел он всех вооружить против себя едкими репликами и сарказмами. Его уже живо затрагивают всякие пустяки — и он дает волю языку. Рассердил старуху Хлестову, дал невпопад несколько советов Горичеву, резко оборвал графиню-внучку и опять задел Молчалина.
«Мильон терзаний» и «горе!» — вот что он пожал за все, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные места врагов. Фамусов ничего не находит, как только зажать уши против его логики, и отстреливается общими местами
старой морали. Молчалин смолкает, княжны,
графини — пятятся прочь от него, обожженные крапивой его смеха, и прежний друг его, Софья, которую одну он щадит, лукавит, скользит и наносит ему главный удар втихомолку, объявив его под рукой, вскользь, сумасшедшим.
У двери белой кантины, [Кантина — погребок-закусочная.] спрятанной среди толстых лоз
старого виноградника, под тенью навеса из этих же лоз, переплетенных вьюнком и мелкой китайской розой, сидят у стола, за
графином вина, Винченцо, маляр, и Джиованни, слесарь.
Мало этого, говорят, будто
старый греховодник, прося снисхождения своему чудачеству, открыл
графине, что святитель Николай есть единственный его врач, а горящая пред иконою святого лампада единственная аптека.
Благодетельница эта была
старая девица,
графиня Антонида Петровна Хотетова, она доводилась Протозановым сродни, и бабушка ее знала и не любила.
Домашние графа — его жена
графиня Мария Осиповна, далеко еще не
старая женщина, с величественной походкой и с надменно-суровым выражением правильного и до сих пор красивого лица, дочь-невеста Элеонора, или, как ее звали в семье уменьшительно, Лора, красивая, стройная девушка двадцати одного года, светлая шатенка, с холодным, подчас даже злобным взглядом зеленоватых глаз, с надменным, унаследованным от матери выражением правильного, как бы выточенного лица, и сын, молодой гвардеец, только что произведенный в офицеры, темный шатен, с умным, выразительным, дышащим свежестью молодости лицом, с выхоленными небольшими, мягкими, как пух, усиками, — знали о появлении в их семье маленькой иностранки лишь то немногое, что заблагорассудил сказать им глава семейства, всегда державший последнее в достодолжном страхе, а с летами ставший еще деспотичнее.
Конторщик согласился выйти, узнав, что его просит к себе
старая, расслабленная
графиня, которая не может ходить. Бабушка долго, гневно и громко упрекала его в мошенничестве и торговалась с ним смесью русского, французского и немецкого языков, причем я помогал переводу. Серьезный конторщик посматривал на нас обоих и молча мотал головой. Бабушку осматривал он даже с слишком пристальным любопытством, что уже было невежливо; наконец, он стал улыбаться.
— Поверите ли, я так занят, — отвечал Горшенко, — вот завтра сам должен докладывать министру; — потом надобно ехать в комитет, работы тьма, не знаешь как отделаться; еще надобно писать статью в журнал, потом надобно обедать у князя N, всякий день где-нибудь на бале, вот хоть нынче у
графини Ф. Так и быть уж пожертвую этой зимой, а летом опять запрусь в свой кабинет, окружу себя бумагами и буду ездить только к
старым приятелям.
Графиня сидела в больших креслах, придвинутых к столу, заставленному на одном конце серебряным чайным сервизом с шипевшим самоваром.
Старый буфетчик, важный, как разжиревший банкир, но с кошачьими приемами утонченного дипломата, тихо похаживал вокруг стола, поглядывая, все ли на нем в порядке. Два других лакея, похожих на членов английского парламента, вносили блюда, прикрытые серебряными крышками.
— А кто во дворе графа Гольдаугена вот этим самым хлыстом ударил по лицу
старого скрипача? Кто повалил его под ноги вот этой самой лошади? Мне назвали
графиню Гольдауген, а
графиня Гольдауген только одна?
— Здравствуйте,
старый Фриц и молодой Фриц! — обратилась
графиня к огороднику и его сыну. — Очень рада, что застаю вас здесь. Если мне когда-нибудь скажут, что вы плохо исполняете свои обязанности, я буду иметь основание не поверить.
— Мы поехали, — начал он. —
Графиня сама села в первый класс, и детей и
старую гувернантку англичанку тоже там посадили, а две девки и я да буфетчик во втором сели. Буфетчик мне подал билет и говорит...
1-й выездной лакей
графини. Старик
старого завета, с лакейской гордостью.
Несколько раз я выходил в сени смотреть на хозяина: среди раскисшего двора на припеке солнца Егор поставил вверх дном
старый гнилой ларь, похожий на гроб; хозяин, без шапки, садился посреди ларя, поднос закусок ставили справа от него,
графин — слева. Хозяйка осторожно присаживалась на край ларя, Егор стоял за спиною хозяина, поддерживая его под мышки и подпирая в поясницу коленями, а он, запрокинув назад все свое тело, долго смотрел в бледное, вымороженное небо.
К обеду вернулась Марья Дмитриевна, молчаливая, серьезная, очевидно понесшая поражение у
старого князя. Она была еще слишком взволнована от происшедшего столкновения, чтобы быть в силах спокойно рассказать дело. На вопрос графа она отвечала, что всё хорошо и что она завтра расскажет. Узнав о посещении
графини Безуховой и приглашении на вечер, Марья Дмитриевна сказала...
Николушка плакал от страдальческого недоумения, разрывавшего его сердце.
Графиня и Соня плакали от жалости к Наташе и о том, что его нет больше.
Старый граф плакал о том, что скоро, он чувствовал, и ему предстояло сделать тот же страшный шаг.
— А папа
постарел? — спросила она. Наташа села и, не вступая в разговор Бориса с
графиней, молча рассматривала своего детского жениха до малейших подробностей. Он чувствовал на себе тяжесть этого упорного, ласкового взгляда и изредка взглядывал на нее.
На третий день праздника после обеда все домашние разошлись по своим комнатам. Было самое скучное время дня. Николай, ездивший утром к соседям, заснул в диванной.
Старый граф отдыхал в своем кабинете. В гостиной за круглым столом сидела Соня, срисовывая узор.
Графиня раскладывала карты. Настасья Ивановна-шут с печальным лицом сидел у окна с двумя старушками. Наташа вошла в комнату, подошла к Соне, посмотрела, чтó она делает, потом подошла к матери и молча остановилась.
Хотя Пьеру, Наташе, Николаю,
графине Марье и Денисову многое нужно было переговорить такого, чтò не говорилось при
графине, не потому, чтобы что-нибудь скрывалось от нее, но потому, что она так отстала от многого, что, начав говорить про что-нибудь при ней, надо бы было отвечать на ее вопросы, некстати вставляемые, и повторять вновь уже несколько раз повторенное ей: рассказывать, что тот умер, тот женился, чего она не могла вновь запомнить; но они по обычаю сидели за чаем в гостиной у самовара и Пьер отвечал на вопросы
графини, ей самой ненужные и никого не интересующие, о том, что князь Василий
постарел и что
графиня Марья Алексеевна велела кланяться и помнить и т. д…
Вместе с Ростовыми ехала на бал Марья Игнатьевна Перонская, приятельница и родственница
графини, худая и желтая фрейлина
старого двора, руководящая провинциальных Ростовых в высшем петербургском свете.
— А знаете,
графиня, — сказал он, вдруг обращаясь к ней, как к
старой давнишней знакомой, — у нас устраивается карусель в костюмах; вам бы надо участвовать в нем: будет очень весело. Все собираются у Архаровых. Пожалуйста, приезжайте, право, а? — проговорил он.
Срок возвращения князя Андрея и его женитьбы приближался, а его поручение приготовить к тому отца не только не было исполнено, но дело напротив казалось совсем испорчено, и напоминание о
графине Ростовой выводило из себя
старого князя, и так уже большую часть времени бывшего не в духе.
Графиня всё была нездорова, и не могла ехать, — а нельзя было ждать ее выздоровления: князя Андрея ждали в Москву каждый день; кроме того нужно было закупать приданое, нужно было продавать подмосковную и нужно было воспользоваться присутствием
старого князя в Москве, чтобы представить ему его будущую невестку.
Когда второй акт кончился,
графиня Безухова встала, повернулась к ложе Ростовых (грудь ее совершенно была обнажена), пальчиком в перчатке поманила к себе
старого графа, и не обращая внимания на вошедших к ней в ложу, начала любезно улыбаясь говорить с ним.
Это был
старый холостяк Шиншин, двоюродный брат
графини, злой язык, как про него говорили в московских гостиных.
— Что́ он
постарел, князь Василий? — спросила
графиня. — Я его не видала с наших театров у Румянцевых. И думаю, забыл про меня. Il me faisait la cour, [Он за мной волочился,] — вспомнила
графиня с улыбкой.
Официально в больших обществах все говорили, что
графиня Безухова умерла от страшного припадка angine pectorale, [ангины,] но в интимных кружках рассказывали подробности о том, как le médecin intime de la Reine d’Espagne [Лейб-медик королевы испанской] предписал Элен небольшие дозы какого-то лекарства, для произведения известного действия; но как Элен, мучимая тем, что
старый граф подозревал ее, и тем, что муж, которому она писала (этот несчастный развратный Пьер), не отвечал ей, вдруг приняла огромную дозу выписанного ей лекарства и умерла в мучениях, прежде чем могли подать помощь.
— В нынешнем веке не помнят
старых друзей, — говорила
графиня вслед за упоминанием о Борисе.
Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить
графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, чтò делалось позади его.